Как быть счастливой и красивой
Чтобы просто радоваться жизни, женщине нужно столько знать и уметь

Читальный зал

Алла Бадалян

СНЫ

Сон первый

… Темно. Уже больше часа он не мог уснуть. День был бесконечным, и ночь решила взять с него пример.Снотворное не помогало. Не помогало ничего. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. Все раны зятянулись давно. Давно уже по ночам его не будила злопамятная, а может быть справедливая, совесть. Уколы ее не могли больше причинить боль. От усталости перестаешь что-либо чувствовать, даже боль. Он усмехнулся в темноте. Хотя раньше было время, когда неотступное прошлое, оглашая ночь дикими воплями, стучалось в окна, скулило под дверью, просилось в дом.

Очень хотелось пить. В горле пересохло. Но одна только мысль о том, что нужно спустить ноги на холодный пол (тапочки имели наглость отлучаться в самый неподходящий момент) сводила все его попытки заставить себя подняться к нулю. Он закрыл глаза, пытаясь думать о чем-то другом. Но холодная, утоляющая жажду вода текла по его венам, поднималась по сосудам к сердцу, заполняя его живительной влагой. А потом все выше и выше, к голове, в само серое вещество. И уже там плескалась, с силой ударяясь о стенки черепа. Во рту была пустыня, без единого оазиса. Он спустил ноги на холодный пол. Нашарил в темноте выключатель.

Беспощадный электрический свет плетью, наотмашь ударил по глазам. Пыльная лампочка бесцеремонно осветила всю убогость обстановки. Он двинулся на кухеню. Ровно 14 шагов по холодному кафелю еле-еле согревшимися ногами. Открыл дверь холодильника…

…Дверь пулей закрылась за ним. Как он предполагал, в баре было полно людей. Между нами говоря , да и не бар это был вовсе. Несколько кривоногих, покореженных столов. Скатерти больше похожие на пару недель подряд одетые сорочки. Стены этого заведения прекрасно отражали меню за последние пару тройку лет. И спешу вас уверить, что оно не потерпело никаких глобальных изменений. А все это называлось "Дорога в…".

После буквы "в" пояснение, куда же вела эта дорога, отсутствовало. Но в этом вопросе можно было спокойно положиться на фантазию, желания и возможности посетителей. Чувство жажды было мучительным. Желание попить преследовало его всю дорогу. Доставая из кармана бумажник, он двинулся к стойке, чтобы взамен помятых купюр получить вожделенную кружку пива…

… В холодильнике царила анархия пустоты. А воду он не набрал с вечера (ее поледнее время давали по часам, и он все не мог привыкнуть) . Он решил вернуться в спальню и постараться заснуть. Ноги уже замерзли, и дорога назад не пугала как раньше. Он улегся поудобнее и закрыл глаза…

… Он закрыл глаза. Нет ничего лучше, чем утолить жажду холодной кружкой пива. И вскоре перед ним появилась еще одна, а потом снова и снова. Дальше он ничего уже не помнил. Только дорога. Скорость. Холодный, ночной ветер в лицо. Потом сокрушительный удар. Ослепительный свет. Боль… Острая, разрезающая попалам. И все. И больше ничего. Конец…

…- Мы теряем его..
- Электрошок, быстрее…
- Раз, два, три, разряд… Раз, два, три…
- Уже нет смысла…
- Все.
- Конец.

Сирена Скорой Помощи безудержно выла, острым ножом разрезая ночь…

…Он открыл глаза. Посмотрел на часы. Скоро рассвет. Сегодня не его смена.

…Очень хотелось пить…

Сон второй: Семь

…Магическое число семь. Семь дней недели и семь смертных грехов. Но это давно уже не имеет никакого значения. Только руки. Длинные, тонкие, гибкие пальцы. Белые руки пианиста. Кончики пальцев чуть заострялись, ногти были отполированы до блеска. Казалось, руки эти живут отдельной жизнью, ведут свое существование независимо от тела, не имеют с ним никакой связи. Резкие, отрывистые движения, казавшиеся такими плавными. Медленные, спокойные движения, казавшиеся, такими нервными. У этих рук был свой, особый язык, который моги понимать лишь избранные. Дрожь в пальцах, неестественная больничная белизна рук…

Воспаленный лоб холодило оконное стекло. Непослушная прядь волос постоянно падала на глаза. Неоновый свет улиц отбрасывал на его бледное лицо желто-фиолетовые блики. Стекло вспотело от его прирывистого дыхания. Холод стекла просачивался в мозг, принося приятное отупение…

Входную дверь тихо прикрыли. Из коридора послышались осторожные шаги. Еще на одну секунду продлив ледяной поцелуй стекла, он привычным движением нашел в темноте выключатель. Посередине комнаты стоял Толстый. Он с идиотским выражением хлопал глазами, ослепнув от неожиданного света.

- Фу ты черт, я думал ты дрыхнешь давно, - пришел в себя он.

Толстый подошел к столу и освободил руки от множества разноцветных маленьких-больших пакетов и свертков, неуклюжим движением сбросив всю эту груду с себя. Все это блестящее сразу же поспорило с лежащими на столе грязными тарелками с какой-то засохшей гадостью, треснутыми стаканами, армией уже пустых и еще полупустых бутылок. В конце концов одному из разноцветных удалось поставить точку в этом бессмысленном споре, сбросив самую упрямую тарелку вниз.

Та во время головокружительного свободного падения успела поразмыслить о тщетном бытие своего краткого существования. Потом свертки решили найти общий язык с потрепанной колодой карт, сразу же почуяв их превосходство. Но у них ничего не вышло. Колода сохраняла невозмутимое спокойствие и не собиралась нарушать своего многозначительного молчания, не замечая новую разноцветную мишуру с собой по соседству.
- Я хотел приготовить сюрприз,- шмыгнул носом Толстый. Он, не снимая своей дубленки, начал стряхивать с плеч снег. Вскоре у его ног образовался грязный водоемчик.
- Что за черт, почему так холодно?

Толстый был большим, толстым и неуклюжим. Собственно поэтому его все и называли "Толстым". Толстый говорил много, и делал он это громогласно. Видевшие его впервые почти всегда ловились на удочку его показного радушия и якобы детской беспомощности. У Толстого было много друзей. Точнее, было много людей, наивно полагающих, что это так. На самом деле, настоящего Толстого знали немногие, и в этот немногочисленный списк входил Артур.

- Вымотался как собака,- сообщил Толстый.

Все так же, не снимая злосчастной дубленки, он присел на корточки перед старым камином, пытаясь привести в чувство его окоченелый труп. Широкая спина и воротник дубленки делали Толстого похожим на матерого, лохматого медведя.

Артур опять повернулся к окну. Лоб в беспамятстве прикоснулся к холоду стекла. Только это сейчас имело смысл. Сзади Толстый насиловал камин, доставая до самого его прогнившего нутра ржавым, погнутым куском железа. Камин болезненно кашлял, кряхтел, выплевывая проклатья и ругательства в адрес Толстого, на что тот отвечал лишь короткими, но весьма многозначительными междометьями.

Артур закрыл глаза... Лица сидящего напротив он не видел. Только руки. Белые, тонки, гибкие пальцы. Ход Артура. Магическое число семь. Три уже у него в руке, остается одна. А сидящий напротив уверен и спокоен. А Артуру остается протянуть руку и взять карту. Рука его медленно тянется к колоде, берет карту, поднимая за край…

- Арт, ты что, опять в отключке?..

Толстому таки удалось заключить перемирие с камином на выгодными для обеих сторон условиях.
- Слушай, брат, ну скажи хоть что-нибудь. Полчаса, как тут верчусь.
- Раньше тебя молчание не ущемляло.
Артур достал из кармана смятую пачку сигарет и закурил.
- Что надумал? - спросил он кивая в сторону блестящих свертков.
- А что? Новый Год на носу. Отметить надо. Девочек позовем.

При слове "девочки" на лице Толстого отразилась вся гамма удовольствия, которое он расчитывал получить от их прихода.

Толстый с завидным рвением начал разворачивать пакеты. Шуршащая бумага противно визжала в знак протеста. И вскоре на столе, рядом с пустыми бутылками появились новые, полные, обещающие такое нужное забвенние, длящееся так коротко, а кажущееся вечным. И сразу появилось неотступное желание прогнать к черту Толстого, потушить режущий глаза свет и опустошить эти бутылки, вливая их содержимое в себя, и самому вливаясь в них…

А Толстый наконец изжарившись, но не от скудного тепла злопамятного камина, а от собственного энтузиазма, освободился от теперь уже мешающей дубленки. Налегке он продолжал планировать предстоящие праздники. Но слова его стали терять всякий смысл. Предложения раскалывались на отдельные слоги и оставались только дребежащие звуки. Голос Толстого отдалялся, тонул в них. И вскоре все это монотонное жужжание стало полноправной собственностью тишины.

… В руке три семерки. Остается последняя, четвертая. Магическое число семь…

Сон третий: Тошнота

      "Если череп смеется, у него есть на это причины"
Вантала

Спать хотелось невыносимо…
Черный цвет подходил К. как ни один другой. К. любил совершенную пустоту этого цвета, которая лучше любого зеркала отражала его нутро. Черный был ненасытным цветом, поглощавшим каждого разноцветного выскочку. К. чувствовал себя голым без этого цвета. Но голым не телом, такие пустяки его не волновали, голым душой, своей и только своей осью, вокруг которой вертелся опять же лишь он - единственная планета, единственный спутник, единственная вселенная…

К. спит. Он знает, что спит. К. видит сон. И он знает, как им упрвлять. Еще миг, и одним, не терпящим никаких возражений движением, он разорвал зыбкие ночные оковы, подчиняя себе как всегда однообразную и упорядоченную реальность.

На стуле в беспамятстве валялась черная сорочка, свесив плетью по бокам обессилившие руки. К. не мог потерпеть этого. Взяв провинившуюся за ворот, он несколько раз, сотрясая воздух, встряхнул ее. К. прекрасно знал, что этот способ приведет в чувство намного быстрее и эффективнее ледяной воды и оплеух. И впрямь, через секунду бодрая, подтянутая, возрожденная сорочка обняла тело хозяина, становясь его обычным неизменным, его неизменным обычным. как всегда. Брюки на этот раз подтянутые, в полной боевой готовности, ждали хозяйского распоряжения, никак не желая повторять судьбу коллеги.

К. подошел к зеркалу. Тошнота подкатывала к горлу. Волны ее накрывали с головой. Зеркало еще не успело проснуться. Старея, оно начало страдать бессонницей, и только к утру ему удавалось задремать. Но К. не мог замечать зеркальной пустоты. Он давно уже привык к такому своему отражению. Взгляд его, видевший лишь эту пустоту, стал блуждать по комнате. Рукава сорочки бережно скрывали всю ладонь. Только кончики пальцев белели внизу. К. взял расческу. Когда-то все ее 33 здоровых, крепких зуба умели усмерить пышную шевелюру К. . Теперь же зубы погнили и выпали, но те что остались вполне могли справиться с его теперешним волосяным покровом.

Тошнота не отступала. Она заполнила все его существо, выплескиваясь зелено-желтым сгустком наружу, и заполняя комнату.

На кухне меланхолично свистел чайник. Он был бы не прочь еще немного погреться, но К. (а в доме все беспрекословно подчинялись ему) прервал его навязчивые завывания. К. взял самую большую чашку. Потемневшее тело ложки в исступлении ринулось в мелкопомолотый кофе, зарываясь в нем с головой. Разъяренный кипяток, сгорая от ревности, накрыл все это бесстыдство волной бешенства. Никакого сахара. Ничего белого (лишь кончики пальцев). Один большой глоток и все.

Тошнота склизкой мутью стекала со стен.

Медленной, ленивой походкой К. подошел к обитой черной кожей двери. Душа дверную ручку, он открыл ее. К. редко прибегал к крайним мерам и всегда приводил в недоумение черную кожаную дверь, за долгие годы так и не привыкшую к эксцентричным выходкам хозяина.

Снаружи не было ничего кроме пустыни. К. достал из одного кармана солнечные очки, из другого - кожаную черную перчатку. Одну, для левой руки, так было надо. Погружая босые ноги по щиколотки в песок, К. все той же медленной и ленивой походкой двинулся вперед. Черное стекло очков спасало от неавистного солнечного света.

Спиной К. чувствовал, как тошнота неотступно течет за ним. Взгляду его бесцветных, равнодушных глаз не было за что ухватиться, и он тонул в песке. Солнце же по-предательски, из-за спины наносило удары по Черному, наивно пытаясь освободиться от его навязанного присутствия. Но вскоре оно сдалось на милость победителя, покраснев от стыда и спрятавшись за окопом горизонта.

Темнело. Левая рука, затянутая в черную кожу, вяло поднялась к лицу. Очки были уже не нужны. Черная сорочка, совсем выбившись из сил, свесилась с одного края брюк, все еще пытаясь сохранить пристойный вид, ухватившись за пояс брюк. Эти попытки были так жалки и противны, что К. освободил несчастную от мучений, сняв ее на ходу. На секунду остановился, завернул до колена левую штанину, оголяя белесую кожу, совсем без волос. Вот так уже лучше.

К. резко развернулся, встретив лицом к лицу тошноту. Она бесцеремонно обдала его зловонной гнилью, и как ни в чем не бывало последовала за ним. К. вступил в темноту всем телом, вожделея почувствовать ее липкие похотливые прикосновения. Подошел к двери. Внутри была все та же однообразная упорядочность. Тошнота подступала к горлу. К. закрыл глаза, погружаясь в вязкую реальность сна.

Cон четвертый: Бег

Сердце бешеным молотком отдавалось в висках, Кенз впечатался в стену. Вдали мерцали огни Башни. Рука Прожектора прошарила где-то рядом. Кенз облегченно перевел дух. От стены напротив отделилась тень и медленно двинулась в сторону Дгака. Да, кому-то сегодня не повезет. До Замка ночью не дойти. Кенз решил двигаться наугад. Главное, не останавливаться и не спать. Пробираясь сквозь висящие со стен в клочья разодранные сутаны, он бесшумно двинулся вперед. В желудке гремел целый оркестр. Со вчерашнего вечера успел перехватить только две синтетические клецки, заботливо положенные Гаей.

Плач ребенка застал врасплох. Кенз никак не мог привыкнуть к этому. Тэр запретил ему даже вслушиваться в детский плач. "Не дети они", - приговаривал он, кося из под нависших чуть не до подбородка кустов-бровей. Кенз, не вытерпев оглянулся. Голый ребенок, лежащий посреди загаженной крысами полуразвалившейся комнаты, как-то неестественно медленно шевелил маленькими руками и ногами. Рот его широко раскрывался, обнажая ряд мелких, острых зубов, и только через какое-то время звук гулко ударялся о стены. Тело его и голова были непропорционально большими.

Кенз, поборов тошноту, подступившую твердым комком к горлу, отвернулся. Он отошел на несколько шагов, когда услышал за спиной неприятный шелест, протяжное не то причмокивание, не то всхлипывание. Истошный вопль, и тишина. Не оглядываясь, Кенз поспешил к выходу. Выбравшись наружу, Кенз огляделся. Башня поменялась с Замком местами, и теперь выгоднее было идти к Замку, вырисовывающемуся костлявым остовом впереди. "В Замке накормят",- подумал Кенз. Но вот найти дорогу до него…

Полугород ощерившись искал подходящую жертву. Тэр так надеядся на Кенза, что этой жертвой Кенз быть не мог. Но тогда, прощаясь, Кенз увидел в глазах Гаи смерть. "Время перед смертью тоже есть часть жизни", - хотели было возразить ей его глаза, но ум, а может разум (Кенз не мог их различить) наотрез возразил. Гая положила ему в дорогу синтетические клецки, оставшиеся с последнего праздника Восприятия. Последние две он съел вчера. Да, все мысли и помыслы Кенза были только о еде. Мимо ног шмыгнула толстая, добротно сработанная крыса. Деликатес. Но за ней не угнаться, силы дороги.

Башня с Замком опять поменялись местами. И Кенз понял, что за ночь ему не добраться. Впереди показалась рука Прожектора. Кенз побежал, что есть мочи. Найдя проем в стене, он с силой вжался в нее. Сердце бешенным молотком отдавалось в висках, Кенз впечатался в стену. Вдали мерцали огни Башни. Рука Прожектора прошарила где-то рядом. Кенз облегченно перевел дух. От стены напротив отделилась тень и медленно двинулась в сторону Дгака. Да, кому-то сегодня не повезет. До Замка ночью не дойти. Кенз решил двигаться наугад. Главное, не останавливаться и не спать.

Шкатулка

Бабушка была очень старая. Дедушка умер давно. Вначале ей это нравилось – трудно быть первым.
Тогда она не знала, что еще труднее быть последним.

Бабушка целый день сидела у окна в своем кресле, которое загораживало всем проход. Но никто не осмеливался даже допустить мысль о его передвижении. Кресло это было еще старее, чем сама бабушка, и им вдвоем было о чем поговорить и что вспомнить.

Бабушка любила покапризничать, притвориться, что давление подскочило. А сама, улучшив момент, обследовала кухонные шкафы, в надежде найти припрятанное матерью вкусненькое.

То лето выдалось особенно жарким и душным. Воздух оцепенел, и казалось, что вдыхаешь и выдыхаешь пламя. На улице ничего кроме пыли не было. Бабушка скучала. Последнее время она не следила за мамой и перестала притворяться больной. У кресла отлетело колесико, и теперь они с бабушкой стали похожи друг на друга: оба скрюченные набок.

Я не любил бабушку. Мне казалось, что даже отец, ее сын, с трудом переносит ее. Говорили, что бабушка была очень властная, скупая и сварливая. А от тети я не раз слышал, что дедушка так рано умер, потому что не вытерпел давления бабушкиного каблука..

Старшая сестра была похожа на бабушку. Целый день она, как кошка, ходила кругами вокруг бабушкиного кресла, в надежде заполучить ее старинную шкатулку. Сестра была уверена, что там должны быть какие-то дорогие украшения. Но бабушка ничего не понимала, а скорее всего, умело разыгрывала очередной приступ старческого маразма, и почему то называла сестру Ниной.

На меня бабушка никогда не обращала внимание. Разве когда нужно было подать воды или принести стакан для ее вставных зубов. Без них ее лицо становилось устрашающим. Впалые щеки западали еще глубже, а нос касался подбородка. Помню как-то ночью бабушке взбрело в глову нагнуться над моей постелью. Я проснулся и спросонья решив, что это древняя старуха Варга пришла за мной, запустил в нее подушкой. После этого бабушка вообще ко мне не подходила. Так, подзывала крючковатой рукой, когда ей это было нужно.

Тогда она еще много ходила. Выходила во двор покормить кур, наставляла маму, как правильно готовить крольчатину в духовке, меня с сестрой гоняла. Отцу было хорошо. Он целый день работал и только вечером терпел бабушку, свою мать. Несколько раз, по ночам, я слышал, ка он жалуется матери, а та все приговаривает: "Это же твоя мать, что делать".

Но вот последнее время бабушка перестала капризничать и всех изводить. Зато теперь пытка была изощреннее. Бабушкино молчаливое присутствие угнетало всех. Сейчас не на что было жаловаться, и это сковывало всех по рука и ногам. Но мы понимали - бабушка умирает. И мы все ждали этого.

Сестра, потому что заполучит вожделенную шкатулку. Мать, потому что переживает за отца. А я из солидарности со всеми, и еще, потому что мне надоело таскать ее вставную челюсть. Бабушка тоже ждала. Никто не знал почему.

Вечером ей стало хуже, и мы позвали врача живущего через дорогу. Под утро бабушка умерла. Никто не плакал. А сестра сразу побежала за шкатулкой.

Прошла неделя. В доме все так же ощущалось немое присутствие бабушки. Кресло грустно стояло у окна, и никому в голову не приходило убрать его. Шкатулку сестра не нашла, хотя мы все не раз видели ее на каминной полке в комнате бабушки.

Хочу быть писателем

- Хочу быть писателем, - мрачно, но как мне показалось, уверенно, сказал я и положил на стол целую кипу исписанных листков.
- Вот оно как! - сказал Редактор. - И что мы умеем делать?- спросил он отодвигая от себя стопку бумаг подальше.
- Писать, - резонно заметил я и подтолкнул листки назад.
- Писать… и всего лишь. Писать всех еще в школе учат. Я вот тоже писать умею и читать, - зевнул он и сделал вид, что не замечает моей попытки сунуть ему одну из рукописей под нос. - А еще что умеем? - безнадежно спросил он.
- Ничего, только писать, - как-то вяло протянул я.
- Ну так и идите в писари, - отрезал он, пытаясь ухватить мою руку уже в безысходности держащую у него перед глазами исписанную страницу.

- Хочу быть писателем, - сказал я, робко останавливаясь в двухстворчатых дверях.
- Ну что ж, очень интересно, - безо всякого энтузиазма промычал Издатель и посмотрел сквозь меня.

Чтобы сразу пресечь все мои попытки навязать ему мои злосчастные рассказы, он сказал, что забыл очки. А когда я тактично заметил, что забыл он их у себя на носу, гад выкрутился, сказав, что это не его.
- Где печатались? - стеклянным голосом спросил он, пристально глядя поверх очков.
- Нигде, - пробурчал я, все же всучив ему листки.
- Ничем не могу по…

Я хлопнул дверью, представив, что выстрелил из карабина прямо ему в лицо.

- Безработный? – строго спросила женщина-администратор из за стеклянной клетки.
- Да, - согласился я, разглядывая ее через скрученную из листков подзорную трубу.
- Заполните бланк, - тявкнула она и стала смотреть себе под стол.
- Готово, - протягивал я ей бумажку через пару минут.

Она, нацепив себе очки на нос, для важности заломив бровь, стала читать, не замечая мои жалкие попытки скрутить из бумаги бинокль.
- Вы ищете работу писателем? - прокашлялась она.
- Да, ведь я больше ничего не умею, - ответил я.

На этот раз я забрал свои в конец измученные рукописи с собой.

Трудно быть богом

" Если говорили, что не имеем греха,- обманывали самих себя, и истины нет в нас"
первое соборное послание Иоанна Богослова, 8 3 Цар.

Иисус проснулся. Голова раскалывалась после вчерашнего. "Ну не могу я так больше, Господи", - подумал он и сморщился. Думать было больно. Сколько раз он просил Петра, чтобы не покупал вина у той старухи за углом.

Христос чувствовал себя как после Голгофы. Но поспешил принять душ, чтобы предстать перед учениками в подобающем виде. "Да… трудно быть богом," - подумал он глядясь в зеркало. Побриться бы не мешало, да и эти кошмарные круги под глазами - свидетели бессонных ночей, проведенных точно уж не в благочестивых молитвах. Глаза б божьи на них не смотрели. Но отец, как всегда был слеп и глух, а может просто не хотел принимать участие в сыновьих похождениях. Чем бы дитя не тешилось…

Горячая вода приводила в чувство. Понемногу, из катакомб памяти выплывала вчерашняя картина. Иисус не хотел никуда идти. Вообще последнее время он все чаще стал задумываться о своем втором пришествии. Люди всегда погрязали в грехе и разврате (а что им оставалось делать?). Но раньше отец прибегал к его помощи единожды. И вот сейчас. В принципе, эти два раза ничем не отличались друг от друга, и финал был известен заранее. Вот неотступное чувство дежа вю и преследовало Христа по пятам. Да и апостолы порядком поднадоели.

Прямолинейность Петра, так приятно гревшая душу раньше, оказалась беcпросветной тупостью, постоянно раздражающей сейчас. Фома, как был, прости меня, Господи, круглым идиотом, так им и остался, да еще какие-то странные маниакальные наклонности приобрел. Больше всех по душе Христу был Иуда. Вот от этого Иисус точно знал, чего ожидать. Но Иуда был тот еще игрок. Злой гений, изощрен и виртуозен, получающий удовольствия от самой игры, а не от ее результата.

Ну так вот, идея куда-нибудь податься всей честной компанией принадлежала естественно сладкой парочке, этим родственникам - Иоанну и Иакову. Этим только дай поглазеть на голых баб, да нализаться до чертиков. Вот и поперлась вся святая братия в какой-то притон. Что там творилось… срам сплошной, ты ведь знаешь, Господи. Иуда смылся куда-то в самом разгаре, когда Иисус пытался по мобильнику Варфоломея установить прямую бестарифную связь с отцом. Потом ходили пить вино к чертовой старухе за углом…

Телефон надрываясь звонил. Иисус поднял трубку, зная, чей голос услышит.
- Ну как ты, брат? - раздался хриплый с похмелья голос Иуды.
- Хвала Господу, горячий душ и две таблетки аспирина…

В дверь трижды, требовательно и нетерпеливо постучали.

"Это за мной", - подумал Иисус, набрасывая халат, валявшийся на спинке кресла.

"…Да, трудно быть богом…",- подумал Иуда, доставая из ящика стола кем-то предусмотрительно припрятанный пистолет….


Перепечатка, публикация статьи на сайтах, форумах, в блогах, группах в контакте и рассылках допускается только при наличии активной ссылки на сайт http://www.ladyfromrussia.com.
Рейтинг@Mail.ru